Елена Владимировна Лаврентьева

Лена Владимировна Лаврентьева Ежедневная жизнь дворянства пушкинской поры. Приметы и суеверия  «В каждой исторической эре наблюдаются явления, до некой степени только ей характерные…»{1}
В 1834 году Императорская Русская Академия опубликовала книжку доктора Поликарпа Пузино «Взгляд на Елена Владимировна Лаврентьева суеверие и предрассудки».

«В самом деле, кто из нас не слыхал, — пишет создатель, — что есть деньки счастливые и злосчастные? Что встреча с попом либо монахом очень неблагополучная; что не должно стричь ногтей Елена Владимировна Лаврентьева в пятницу; что спустившийся на руку паук предсказывает валютный прибыток; что рассыпанная на столе соль значит ссору, и пр.»{2}.

«…Суеверие, — утверждает Пузино, — есть мама большей части заблуждений наших. Сим Елена Владимировна Лаврентьева именованием именуется та слабость мозга людского, которая и маловажным видам приписывает сверхъестественную силу»{3}.

Книжка, обличающая суеверные приметы и поверья, появилась не случаем: вера в приметы, энтузиазм к ритуалам, гаданиям были всераспространены в Елена Владимировна Лаврентьева среде дворянства пушкинской поры. Отрицательное отношение к суевериям, свойственное для дворянского просветительства XVIII века, сначала последующего столетия сменилось их оправданием.

«Эпоха романтизма, поставив вопрос о специфике народного сознания, усматривая в традиции столетний опыт и отражение Елена Владимировна Лаврентьева государственного склада мысли, реабилитировала народные "суеверия", лицезрев в их поэзию и выражение народной души»{4}.

Вопрос отношения «истинной веры» и «суеверия» в 1-ые десятилетия XIX века был очень животрепещущ. Вспомним характеристику Германна из Елена Владимировна Лаврентьева «Пиковой дамы»: «…имея не много настоящей веры… имел огромное количество предрассудков». Как понятно, христианское духовенство осуждало веру в приметы, называя их орудиями бесов. И все же бытовое суеверие отлично уживалось с «набожностью Елена Владимировна Лаврентьева» (религиозностью). «Бабушка Щербатова была очень богомольна (тут и дальше курсив мой. — Е. Л.), но вкупе с тем и очень суеверна и имела огромное количество воспримет, которым верила»{5}. Мама Базарова в романе Елена Владимировна Лаврентьева И. С. Тургенева «Отцы и дети» также «…была очень набожна и чувствительна, веровала во всевозможные приметы, гаданья, комплоты, сны; веровала в юродивых, в домовых, в леших, в дурные встречи, в порчу Елена Владимировна Лаврентьева, в народные лекарства, в четверговую соль, в скорый конец света…»{6}.

Вправду, в сознании многих людей, современников вышеупомянутых персонажей, понятия «набожность» и «суеверность» (суеверие) тоже были неотделимы друг от друга. Так, П Елена Владимировна Лаврентьева. А. Вяземский в письме к супруге от 12 июля 1830 года именует суеверие «набожностью неверующих». С. Н. Глинка, вспоминая свою мама, отмечает: «Глубокая чувствительность умножала земное бытие мамы моей, а духовная ее набожность переносила идея ее Елена Владимировна Лаврентьева в мир духовный. Суеверие не тревожило ее ума»{7}.

«Набожность до суеверности» была так всераспространена в среде российского дворянства, что в противовес ей бесспорным достоинством в очах современников выглядела «набожность без суеверия». Приведем ряд Елена Владимировна Лаврентьева примеров:

«Императрица (Елизавета Петровна. — ^ Е. Л.) была государыня слабенькая, набожная до суеверности и, как следует, пугливая и малодушная, повелела моего отца отставить от службы из Сержантов порутчиком[1]». (Из письма Елена Владимировна Лаврентьева В. А. Озерова А. Н. Оленину.){8}

«Она набожна без суеверия и внешних форм; она сердобольна и благотворительна без хвастовства, и, не вмешиваясь в политические толки, она с горячностью любит свое отечество!»{9}

«Сам Елена Владимировна Лаврентьева юноша мне нравится. Он набожен без суеверия, по влечению сердца, и это одно уже ставит его выше толпы нашего авторитетного юношества, которое считает гордость собственных лет и звания в том, чтоб не уважать Елена Владимировна Лаврентьева ничего, что уважается другими»{10}.

«Он сам был неплохой сочинитель… но притом был благочестив и набожен без суеверия, верен собственному слову, честен и благотворителен; память его доселе благословляется во всей близлежащей стране Елена Владимировна Лаврентьева»{11}.

Как лицезреем, определение «набожен (набожна) без суеверия» являлось в то время речевой формулой.

Если рассматривать возможность сосуществования «набожности» и «суеверия» не с религиозной, а с психической точки зрения, никакого противоречия не существует. Во-1-х, суеверные Елена Владимировна Лаврентьева приметы никогда бы не укоренились в сознании, если б не переплетались с христианскими мнениями. Во-2-х, они поддерживают магическое настроение верующих, потому появляется естественное желание их оправдать, примирить с «истинной верой Елена Владимировна Лаврентьева». Тут любопытно письмо В. К. Кюхельбекера к В. А. Жуковскому (1840): «Есть различные поверья: другие сумрачные, давят, стесняют душу. Есть другие, которые, хотя и не освящены церковью, но, мне кажется, безобидны Елена Владимировна Лаврентьева; а если и нет им крепкой, настоящей базы в Откровении, по последней мере тем неплохи, что хоть тешат страждущее сердечко. Решите сами: таково ли верованье наших сибирских учеников Шигимуни, как будто время от Елена Владимировна Лаврентьева времени небо рождением дитяти возвещает помилование его папе и мамы?»{12}

Такое переплетение суеверных и религиозных представлений было типично для дворянской среды первой половины XIX века. Неслучайно посреди огромного количества воспримет особенное место Елена Владимировна Лаврентьева занимают так именуемые церковные приметы. Связанные с ними сюжеты достаточно нередко повторяются в мемуарной литературе. Так, ужасным предвестием числилось по ошибке в церкви «помянуть за упокой» здравствующего человека. «…Священник во время Елена Владимировна Лаврентьева обедни, на ектений, ошибся и заместо того, чтоб помолиться "о здравии" княгини Кочубей, он помянул ее "за упокой". Она, очевидно, как обычно, находилась в церкви, и можно для себя представить, какое противное воспоминание эта ошибка Елена Владимировна Лаврентьева произвела на даму уже старенькую и необычно чванную»{13}.

Бессчетными были «венчальные» приметы. Если над головой жены, чтоб не попортить головного убора, держал венец какой-либо мужик, браку прочили неблагополучное будущее: верили, что Елена Владимировна Лаврентьева супруга изменит супругу, потому что заместо 2-ух венчались трое. Кто под венцом свечу выше держит, кто первым ступит на «розовый атлас», разостланный перед новобрачными, тот будет владычествовать в семье Елена Владимировна Лаврентьева.

«Это дурное предвестие!» — произнес А С. Пушкин, когда его обручальное кольцо свалилось внезапно на ковер. Противное воспоминание произвела схожая случайность и на А. С. Грибоедова. Если свечки под венцом меркнут, то это предсказывает скорую Елена Владимировна Лаврентьева погибель 1-го из новобрачных. Чья свеча короче — тот быстрее умрет.

Дурным предвестием числилось не праздновать собственных именин либо денька рождения. Именины — «день ангела, соименного кому святого» (Даль). Празднование денька рождения также Елена Владимировна Лаврентьева связано с христианской традицией. В этом смысле данная примета так либо по другому стоит в одном ряду с церковными приметами.

Создатель фаворитных «Записок современника» С. П. Жихарев пишет в дневнике: «Отпраздную тезоименитство свое Елена Владимировна Лаврентьева по преданию семейному: по другому было бы дурное предвестие для меня на целый год»{14}.

«Итак, мне 38 лет, — сообщает в июле 1830 года собственной супруге П. А. Вяземский. — …Я никому не сказывал, что я родился Елена Владимировна Лаврентьева. А неплохо бы с кем-нибудь омыться крещением шампанского, право, не из пьянства, а из суеверия, сей набожности неверующих: так! Но все-же она есть и нужно ее уважить»{15}.

Письма Елена Владимировна Лаврентьева, записки, дневники, автобиографическая художественная проза изобилуют описаниями именин. Обычай праздновать именины сначала XIX века обретает нрав светского ритуала[2]. Понятно, почему завоевывает популярность нареченная примета. Пред нами тот случай, когда суеверие оказывается Елена Владимировна Лаврентьева на службе интересов светского общества.

В XVIII веке понятие «суеверие» не имело точных семантических пределов. Сначала XIX столетия оно становится более определенным. Создатель размещенной в «Библиотеке для чтения» за 1834 год критичной статьи, посвященной разбору книжки Елена Владимировна Лаврентьева П. Пузино, отмечает обилие суеверных «сюжетов», бытовавших в среде дворянства: черти, чародеи и ведьмы, чернокнижники, гадания, видения, пасьянсы, домовые, лешие, вурдалаки, призраки, вещие сны, предчувствия и др.

Широкий перечень существовавших «суеверий Елена Владимировна Лаврентьева» представлен и в романе А. С. Пушкина «Евгений Онегин»:


Татьяна веровала преданьям

Простонародной старины,

И снам, и карточным гаданьям,

И пророчествам луны.

Ее беспокоили приметы;

Загадочно ей все предметы

Провозглашали чего-нибудть Елена Владимировна Лаврентьева,

Предчувствия вытесняли грудь.

(5,V)


«XVIII век отдал новые виды "суеверий", взятых через контакты с культурой Запада: хиромантию, гадания на картах, кофейной гуще. В конце концов, порождение нового века — масонство — также было отнесено к области "суеверий Елена Владимировна Лаврентьева", неверных представлений о мире. Поиск масонами философского камня, их рвение к обладанию духами брали начало в средневековой западной мистике»{16}.

XIX век не уступал веку прошлому: в 1-ые десятилетия возникают приметы, связанные Елена Владимировна Лаврентьева с тем либо другим проявлением социальной жизни дворян. Условно их можно именовать «светскими» приметами. Без их не обходятся ни мода, ни карточная игра, ни бал, ни застолье, ни охота, ни дуэль Елена Владимировна Лаврентьева, ни переживавшая расцвет в пушкинскую пору альбомная культура.

В 1816 году С. И. Муравьев-Апостол подарил П. А. Осиповой, в бытность ее в Петербурге, альбом. Согласно поверью, тому, кто открывал собственной записью альбом, грозила Елена Владимировна Лаврентьева насильная погибель. «Это поверье в свое время было так очень, что Екатерина Никифоровна Хвостова, двоюродная сестра Осиповой, пожелав начать альбом ее, струсила и отступилась. Вследствие этого Прасковья Александровна, не хотя подвергать собственных друзей Елена Владимировна Лаврентьева и поклонников смерти, дерзнула сама начать альбом, заявив, вобщем, о собственном мужестве: "Comme je ne crains rien moins que la mort je commence mon album"[3]» {17}.

Волшебный смысл, вкладываемый в понятие «первый», лежит Елена Владимировна Лаврентьева в базе многих воспримет. Давно было поверье, согласно которому «как встретишь 1-ые часы нового года, так и проведешь его». Интересно, что по аналогии с этой приметой появляется суеверие, связанное с деньком Елена Владимировна Лаврентьева рождения. В «Ежедневных записках российской путешественницы» читаем: «Середа, 22 мая: Сейчас мое рождение… Мне ни скучновато, ни забавно; так ли-то я год проведу? Бог с ним, с весельем, только бы несчастий Елена Владимировна Лаврентьева избежать, да быть покойной душою и сердцем»{18}.

«Новый год! загадочное, заманчивое слово, — как оно возбуждает воображение, как оно беспокоит любопытство!.. всякий, по собственному состоянию и средствам своим, желает провести как можно лучше Елена Владимировна Лаврентьева 1-ые минутки этого денька, начинающего цепь многих других часов, которые, по всеобщему суеверию всех народов и всех веков, будто бы зависят от него, будто бы есть в нем как эмбрион заветной будущности»{19}.

«Есть Елена Владимировна Лаврентьева предубеждения, против которых ничего не в состоянии сделать самый здравый рассудок. В числе схожих есть и то, чтоб почитать тот год несчастным, которого 1-ый денек супруг без милой супруги проводить Елена Владимировна Лаврентьева должен»{20}.

Верили и в то, что желания, загаданные в новогоднюю ночь, обязательно реализуются. Персонаж повести «Вечер намедни Нового года…» приписывает «…силу предсказания только тем желаниям, которые за минуту рождения нового года вырываются невольно, по какому Елена Владимировна Лаврентьева-то потаенному, неизъяснимому побуждению, которому мы не способен воспротивиться»: «Во многих землях, в особенности в Германии, задумываются, что некие слова, быв произнесены невольно в некое время года и при особых обстоятельствах, обращаются Елена Владимировна Лаврентьева в ужасные предсказания. И поэтому люд, сколько может быть, избегает случаев произносить их либо, по последней мере, употребляет с большою осторожностию. Я слыхал также, что есть двусмысленности, которые злой дух, имеющий Елена Владимировна Лаврентьева воздействие на судьбу людскую, направляет в губительную сторону, хотя бы они сказаны были и в неплохом смысле»{21}.

Вправду, многие приметы и поверья, бытовавшие в дворянской среде, были основаны на вере в Елена Владимировна Лаврентьева магию слова. В романе И. А. Гончарова «Обрыв» бабушка Райского гласит внуку: «Не именуй себя злосчастным, судьба подслушает, по правде станешь несчастным».

Неосмотрительно произнесенные «пророчества», по воззрению суеверов, реализуются. Подобные примеры находим в «Старой Елена Владимировна Лаврентьева записной книжке» П. А. Вяземского:

«Памятный Москве оригинал, Василий Петрович Титов, ехал в Хамовнические казармы к князю Хованскому, начальствующему над войсками, расположенными в Москве. Ехал туда же и в Елена Владимировна Лаврентьева то же время князь Долгоруков, не помню, как звали его. Он пару раз обгонял карету Титова. В конце концов, сей последний, высунувшись в окно, орет ему: куда спешишь? Все там будем. Когда доехали Елена Владимировна Лаврентьева до подъезда казарм, князя Долгорукова вынули мертвого из кареты»{22}.

«В разгар холеры в Петербурге Л. гласил товарищу собственному: "А гнусная вещь эта холера! Внезапно нагрянет и все покончит. Того и смотри, что завтра Елена Владимировна Лаврентьева зайдешь ты ко мне и произнесут для тебя, что я… другими словами я зайду к для тебя завтра и произнесут мне, что ночкой погиб ты от холеры". Но этот предохранительный, грамматический поворот не Елена Владимировна Лаврентьева выручил бедного Л. Некоторое количество дней спустя после произнесенных слов был он холерно похищен»{23}.

«Одна из дочерей, супруга генерала Певцова, бывшего гатчинца, была необычной красы и очень образованная и разлюбезная дама. Один Елена Владимировна Лаврентьева из канцелярских чиновников, находившихся в свите сенатора… лет семнадцати с маленьким, на бале, танцуя с Певцовой, открылся ей в любви и предложил жениться на ней, если разведется она с Елена Владимировна Лаврентьева своим Гатчинским супругом… на безвременную и несовершеннолетнюю любовь его отвечали добродушною и нежною дружбою…

Сенатор отправился в Екатеринбург с своею свитою. Влюбленный бюрократ не мог выносить разлуку с кумиром своим. На дороге, в городке Кунгуре Елена Владимировна Лаврентьева, в каком назначен был 1-ый ночлег, он наклепал на себя боль в очах и выпросил позволения вернуться в Пермь. По приезде в город, он на другой денек был поражен сильным Елена Владимировна Лаврентьева воспалением глаз. Во всегда отсутствия сенатора, другими словами около 3-х недель, просидел он один в черной комнате. Подите, не веруйте после того, что любая ересь, каждый грех не несут, в какой-то момент Елена Владимировна Лаврентьева, им подобающей кары на земле. Вроде бы то ни было, юный влюбленный чиновник сглазил себя поклепом на глаза свои»{24}.

Из-за боязни «накликать смерть» отрешались составлять завещание, писать письма перед дуэлью Елена Владимировна Лаврентьева.

«…Готовиться к погибели — значит накликать ее. Долохов в "Войне и мире" гласил Ростову: "Вот видишь ли, я для тебя в 2-ух словах открою всю тайну дуэли. Нежели ты идешь на дуэль и пишешь Елена Владимировна Лаврентьева завещания и нежные письма родителям, нежели ты думаешь о том, что тебя могут уничтожить, ты — дурак и наверное пропал; а ты иди с жестким намерением его уничтожить, как можно поскорее и повернее Елена Владимировна Лаврентьева, тогда все исправно". Может быть, вот поэтому Пушкин не написал "предсмертных" писем, а до последнего занимался ежедневными литературными и издательскими делами»{25}.

Дочь Н. Н. Пушкиной от второго брака А. Арапова, рассказывая о тетке Елена Владимировна Лаврентьева мамы Е. И. Загряжской, отмечает: «…по характерной престарелым людям боязни накликать погибель, она все откладывала выложить свою волю в легализованной форме и должна была ограничиться только тем, что умирая, чуть ли не Елена Владимировна Лаврентьева со слезами умоляла сестру и единственную наследницу, графиню де Местр, исполнить ее последнее желание и тот час же передать ее дорогой Наташе имение, ей издавна уже предназначенное»{26}.

Так именуемые «светские приметы Елена Владимировна Лаврентьева» появлялись не сами по для себя, а на базе узнаваемых суеверных представлений. С символикой темного цвета связана примета, относящаяся к особо принципиальному явлению дворянского быта — моде. Д. Н. Свербеев вспоминал: «…темных фраков и Елена Владимировна Лаврентьева жилетов тогда еще не носили, не считая придворного и домашнего траура. Темный цвет как для парней, так и для дам, числился дурным предвестием, фраки носили карие либо зеленоватые и голубые с Елена Владимировна Лаврентьева светлыми пуговицами, — последние были в большенном употреблении…»{27}

«Ощущение темных фраков как траурных сделало их романтическими и содействовало победе этого цвета уже в 1820-е гг.»{28}. Вобщем, победа была не сокрушительной. М. Н Елена Владимировна Лаврентьева. Загоскин до конца дней собственной жизни «не носил платьица из темного сукна; все его фраки, сюртуки и шубы были зеленого, голубого либо вишневого цвета. Темный цвет он не мог терпеть, уверяя всех, что в Елена Владимировна Лаврентьева юности, когда ему бывало сделать темное платьице, то прямо за тем каждый раз следовал для него траур»{29}.

В свою очередь возникновение «дамы в черном» на балу, именинах, крестинах и Елена Владимировна Лаврентьева других «праздничных действах» наводило панический ужас на суеверных владельцев. В. П. Шереметева 2 ноября 1825 года запишет в дневнике: «После обеда я нарядилась и поехала делать визиты. Приезжаю к Новосильцовой, огромное количество народу, мы были на половине Елена Владимировна Лаврентьева лестницы; к счастью, Сергей спрашивает, нет ли праздничка. Человек гласит: "Денек рождения г-жи Новосильцовой, у нас был большой обед", — принуждена была возвратиться поэтому, что на мне было темное Елена Владимировна Лаврентьева платье»{30}.

Некие суеверные представления были связаны с ювелирными украшениями. «Молодцы устремились в соперничество красноватым девам и супругам, мужественно отважились проколоть свои уши и щеголяют сейчас в серьгах с румяными щеками»{31}. «Эти серьги в Елена Владимировна Лаврентьева форме кольца были золотые, гладкие либо с чеканкой и время от времени достаточно огромные. Они служили не только лишь украшением, да и, по суеверию, защищали от глазных болезней»{32}. Кольцу, которое носили на мизинце Елена Владимировна Лаврентьева, причисляли силу защищать его обладателя от сглаза. Декорации, приобретенные в дар, в неких случаях воспринимались как талисманы. Утратить таковой талисман предсказывало несчастье. «Рассыпать нить жемчуга» также числилось нехорошим предвестием.


Шаг отступя от Елена Владимировна Лаврентьева туалета, —

Она кидает резвый взор

На зеркало, — и совершает

Собственный смотр, последний собственный обзор.

Но ей ничто не угождает.

И недовольна, и томна,

Для себя не нравится она…

Не те цветочки, не те перчатки Елена Владимировна Лаврентьева,

Вправо букля развилась,

А там на платьице повдоль накладки

Вдруг нить бус оборвалась…

О! то наизловещая примета!

Не хороший символ! Знать скукотища ожидает

И беда!"


Нехорошая примета — дарить булавку (пусть даже с большим бриллиантом), тем Елена Владимировна Лаврентьева паче на женитьбу. Но М. Паткуль не напугало это суеверие, и, рассказывая о свадебном подарке, она замечает: «Это была булавка, с большим бриллиантом, оправленным в когтях. Мне же эта булавка тем Елена Владимировна Лаврентьева паче была дорога, что он носил ее при статском платьице. Как веровать после чего предрассудкам, что даровать булавки не отлично? В нашей тридцатишестилетней счастливой брачной жизни не только лишь не было ни одной Елена Владимировна Лаврентьева ссоры, но никогда мельчайшее скопление не помрачило пройденного нами пути»{34}.

«Колющие и режущие предметы» — не самый неплохой подарок для жены. Если жених «…даст жене ножницы либо нож, любовь их Елена Владимировна Лаврентьева рассечется». В базе данной приметы лежит «принцип аналогии». Но последующая примета вызывает недоумение: «Жених не должен даровать жене книжку, по другому любовь их пройдет скоро»{35}. Пользуясь словами В. И. Даля, «это не Елена Владимировна Лаврентьева плохо придумано», чтоб внушить идея: «…чтение не только лишь не надо девушкам, но к тому же вредно»: «…начитавшись романов, дамы стремятся к воображаемому счастью, судят обо всем неверно, заместо эмоций питают фантазии», «…что касается Елена Владимировна Лаврентьева науки, то для дам дело сие очень опасное»[4].

«Мужчина имеет многие и разные предназначения, дама имеет одно только: вступать в замужество». Героиня повести В. Соллогуба «Большой свет», «…следуя аристократическому обычаю петербургской знати Елена Владимировна Лаврентьева… кропотливо пряталась от всех глаз до роковой минутки вступления в свет»{36}. В базе этого «аристократического обычая» непременно лежит суеверие, связанное с воздействием «дурного глаза».

О соблюдении данного «обычая» косвенно гласит Елена Владимировна Лаврентьева и письмо П. А. Вяземского супруге: «Ты не достаточно поберегла Машу от худенького глаза столичных баб обоего пола. И не вступив еще формально в свет, она сейчас побывала уже в переборе человеческих толков»{37}.

По словам Елена Владимировна Лаврентьева балетмейстера А. Глушковского, балы были средством, «…чтоб составить для себя прибыльную партию». Одна из «бальных примет» упоминается в дневнике С. П. Жихарева (запись от 10 февраля 1805 года): «Меня убеждали, что если женщина пропускает Елена Владимировна Лаврентьева танцы либо на какой-либо из их не ангажирована, то это обязательно ведет к каким-то заключениям. Правда ли это? Уж не оттого ли иные mamans беспрестанно прогуливались по кавалерам, в Елена Владимировна Лаврентьева особенности приезжим офицерам, и приглашали их плясать с дочерьми: "Батюшка, с моею-то потанцуй"»{38}.

Пока на балу «…маменьки, тетушки и бабушки приводили в порядок гардероб собственных дочек, племянниц и внучек», мужская Елена Владимировна Лаврентьева половина «…сражалась за зеленоватым сукном». Кроме общеизвестных карточных воспримет у каждого суеверного игрока были свои, личные приметы. П. Пузино в книжке «Взгляд на суеверие и предрассудки» приводит некие «чужеземные, волшебные секреты», к Елена Владимировна Лаврентьева примеру: «…во всякую игру выигрывает тот, кто носит при для себя сии слова, написанные на чистом пергаменте: +Aba +Alui + Abafroy + Agera + Procha+».

Популярны были последующие приметы: проиграв трижды одному и тому же Елена Владимировна Лаврентьева лицу, не следовало продолжать с ним игру, но в случае неизбежности этого суеверие предписывало переменить стул, либо вести игру в другой комнате, либо «…никогда не нужно отдавать игорных средств: это приносит несчастие».

По Елена Владимировна Лаврентьева мемуарам В. А. Нащокиной, А. С. Пушкин предложил проигравшему пару раз в карты П. В. Нащокину «на счастье» собственный бумажник. «И как раз Павел Войнович выиграл в этот вечер тыщ 5. Пушкин тогда произнес Елена Владимировна Лаврентьева: "Пускай этот бумажник будет всегда счастьем тебе"».

Известны случаи, когда перед игрой брали «на счастье» детскую руку. В 1911 году в журнальчике «Этнографическое обозрение» была написана работа В. Н. Харузиной «Об участии Елена Владимировна Лаврентьева деток в религиозно-обрядовой жизни», до сего времени не утратившая собственной научной значимости.

«..Детки "приносят счастье". Это верование у христианских народов, может быть, лежит на христианизированном представлении о чистоте детской души»{39}. Малыши Елена Владимировна Лаврентьева владеют особенной силой. «Концентрирование этой силы должно в особенности цениться, так как она дает больше власти, больше воздействия на окружающих и окружающее, фортуну и с ней связанное благосостояние»{40}. До сего времени Елена Владимировна Лаврентьева лотерейный билет дают вытаскивать детям.

В базе нареченных карточных суеверий лежит один и тот же волшебный принцип: явление, предмет, человек в силу собственных параметров способны повлиять на действительность. Это позволяет гласить Елена Владимировна Лаврентьева нам об отношении к карточной игре как к волшебному ритуалу.

Вера в предметы, приносящие счастье, свойственна для христианского сознания.

«Да сделай одолжение: перебежали мне мой опекунский билет, который оставил я в скрытой твоей комоде; там Елена Владимировна Лаврентьева же выронил я серебряную копеечку. Если и ее отыщешь, и ее перебежали. Ты их счастию не веруешь, а я верю». (Из письма А. С. Пушкина П. В. Нащокину 1832 г Елена Владимировна Лаврентьева.){41}

Верили, что цветок сирени с пятью (шестью) лепестками, клевер с «четырьмя листками», орех-двойчатка и другие «исключения из правила» приносят счастье.

«Трилистник травку, нежели кто достать может с 4-мя листками, тот храня ее, на всю Елена Владимировна Лаврентьева свою жизнь будет счастлив и благополучен»{42}.

«Я соскочила с постели, чтоб сорвать цветок сирени, пару минут впивала в себя запах, позже начала вглядываться в ее прекрасные формы и находить счастья. Вы не Елена Владимировна Лаврентьева сможете для себя представить моей радости, когда я нашла лепесток о 6 листочках…»{43}.

«Катерина Петровна управляла у нас в доме всем хозяйством… Сама она повсевременно носила в кармашке орех-двойчатку на счастье, и Елена Владимировна Лаврентьева в ее хозяйстве все шло очень счастливо»{44}.

Прямо за графиней Потоцкой охото воскрикнуть: «Да здравствует доброе старенькое время, когда верили всему!» Дальше она уточняет: «Сначала верили в Провидение, и это очень Елена Владимировна Лаврентьева упрощало жизнь, потом в рай, который дает утешение в скорбях; твердо верили в добродетель и в возможность воздержания от дурных наклонностей…

Не считая этих верований в "суровые" — если можно так выразиться Елена Владимировна Лаврентьева — предметы, существовали еще верования, за которые позже сами себя упрекали и в каких приходилось исповедоваться священнику, сюда относились верования в любовные чары, в гадание, в предчувствия. Эти верования порождали поэтов, мечтателей, сектантов, героев и Елена Владимировна Лаврентьева безумных!»{45}.

Вправду, и А. С. Пушкин, и многие его друзья-поэты были суеверны. «Ты знаешь, что я суеверен, — писал супруге П. А. Вяземский. — Повторяю: не люблю вмешиваться в дела провидения, другими Елена Владимировна Лаврентьева словами рыться в ящике его, пока не предстоит необходимости. Будет время, когда час воли Божией придет»{46}.

«Дельвиг был повсевременно суеверен». «...Я практически никого не знаю, кто бы не веровал расчудесному, сверхъестественному, даже Елена Владимировна Лаврентьева нелепому», — записывает в дневнике В. К. Кюхельбекер. При всем этом он замечает: «Но видя, что это суеверие, моя обязанность вырвать это злое зелье из души моей»{47}.

Вопрос о взаимоотношении «истинной Елена Владимировна Лаврентьева веры» и «суеверия» тревожил и В. А. Жуковского. Его друг К. К. Зейдлиц писал: «Нас глубоко трогает огненная вера Жуковского; но нельзя не признать, что в то время, о котором мы говорим Елена Владимировна Лаврентьева, наш друг стал уже выходить из границ тех верований, которые он питал до этого. В статье "Нечто о привидениях", написанной после погибели его, он с любовью ведает о тех случаях, когда кому-нибудь грезилось Елена Владимировна Лаврентьева созидать наяву либо слышать сверхъестественные вещи. Про себя и супругу он докладывает подобные случаи, доказывающие усиленную в обоих нервную восприимчивость»{48}.

В литературных салонах тех пор культивировались загадочные, жуткие рассказы. «Рассказывали Елена Владимировна Лаврентьева огромное количество историй о покойниках. Читали "Цыган"», — записывает в дневнике (29 января 1825 г.) поэт И. И. Козлов. «Сегодня наш разговор крутился на рассказах о привидениях, выходцах с того света и сверхъестественных явлениях», — читаем в дневнике Елена Владимировна Лаврентьева М. А. Корфа за 1820 год. «…Гласили о предчувствиях, видениях и проч. Веневитинов говорил о суеверии Пушкина» — это дневниковое свидетельство принадлежит М. П. Погодину (11 сентября 1826 г.). Интересно, что все эти записи Елена Владимировна Лаврентьева изготовлены в 20-е годы.

Переписка братьев Булгаковых, столичных почт-директоров, друживших со многими известными литераторами, — богатейший материал для исследования «иррациональных верований» российского дворянства пушкинской поры. Но нельзя не увидеть легкой драматичности, которая сквозит в Елена Владимировна Лаврентьева их письмах, когда речь входит о всераспространенных в обществе приметах и суевериях. Приведем, например, письмо А. Я. Булгакова к брату, сообщавшего о свадьбе графа А. Ф. Ростопчина и Е. П. Сушковой в мае Елена Владимировна Лаврентьева 1833 года: «Вчера была свадьба Ростопчина. В церкви такое было огромное количество народу, что дышать мы не могли. Дело шло к церемонии, когда жених вдруг вспомнил, что запамятовал кольца дома Елена Владимировна Лаврентьева: когда уже посылать! Но я отдал ему свое обручальное кольцо, да князь Масальский старик свое…» Другой бы корреспондент обязательно увидел, что это «дурное предзнаменование», но А. Я. Булгаков делает внезапное заключение: «…стало Елена Владимировна Лаврентьева быть, не Андрюша и Додо, а Масальский и я обвенчались»{49}.

Ироничный тон находится и в повествованиях мемуаристов. Как пишет П. П. Семенов-Тян-Шанский, посреди 30-х годов XIX века в Москве «упорно Елена Владимировна Лаврентьева прогуливался слух о предстоявшем светопреставлении и ужасном суде, который приурочивали даже к определенному числу. Появлялись споры старушек Павловых меж собою и с другими дамами, возбуждавшими вопрос о том, в один ли денек Елена Владимировна Лаврентьева будет совершаться ужасный трибунал либо будет продолжаться некоторое количество дней кряду. Спорящие соглашались в том, что в один денек совершить трибунал не только лишь над живыми людьми, но к тому же над мертвыми совсем нереально Елена Владимировна Лаврентьева; еще наименее может быть, чтоб господ и холопов могли судить в один и тот же денек, тем паче, что и грехи-то у их различные. Не соглашались исключительно в том, кого будут Елена Владимировна Лаврентьева ранее судить: господ либо холопов. Вопрос тормознул на том, что тетушки даже собрались ехать к митрополиту за разъяснениями»{50}.

Тема Ужасного суда вправду тревожила публику тех пор. В обществе царила паника Елена Владимировна Лаврентьева и по поводу вероятности «быть захороненным заживо». «Книги и журнальные статьи конца XVIII и начала XIX века пестрят примерами погребения мнимоумерших, находившихся в глубочайшем обмороке либо в летаргическом сне»{51}.

Произведения с схожими Елена Владимировна Лаврентьева сюжетами становятся мишенью для язвительных замечаний критиков. Несколько смышленых рецензий приводится в главе, посвященной «мнимой смерти».

Юмор в изложении «таинственных историй» и суеверий как в мемуарной, так и в художественной литературе может Елена Владимировна Лаврентьева стать темой отдельного исследования. Сатирический рассказ первой трети XIX века отличается по тону от схожих произведений века Просвещения, подвергавшего осмеянию всякого рода пророчества и приметы. Читатели могут убедиться в этом, прочитав два Елена Владимировна Лаврентьева рассказа («Приметы»; «Предрассудки, либо Что встарь, то и ныне») из повторяющихся изданий, помещенные в последней главе книжки.

Создатель интенсивно обращается к периодике пушкинской поры. Читатели имеют возможность познакомиться с материалами, посвященными старым волшебным ритуалам Елена Владимировна Лаврентьева, государственным верованиям, вкупе с пушкинскими современниками принять роль в спорах о приметах и суевериях, которые велись на страничках газет и журналов тех пор.

Не считая повторяющихся изданий в книжке обширно представлены Елена Владимировна Лаврентьева воспоминания, дневники, письма сограждан, также путные заметки зарубежных путников первой половины XIX века. В неких случаях создатель обращается к источникам более позднего времени, чтоб «проследить судьбу» той либо другой приметы и Елена Владимировна Лаврентьева суеверия. О неразрывной связи дворян с народной культурой, крестьянским бытом писали многие исследователи. Суеверия, которым в одинаковой мере были подвержены и дворяне, и фермеры, довольно исследованы. Они существовали на все случаи жизни. «Светские» приметы Елена Владимировна Лаврентьева не настолько многочисленны, но важны для исследования духовной жизни общества. Заслуживают внимания также разные варианты 1-го и такого же магического «сюжета», к примеру троекратное явление погибшего друга либо видение Елена Владимировна Лаврентьева белоснежной дамы, нашедшие отражение в умопомрачительной прозе эры романтизма. Отдельный цикл составляют «страшные рассказы» о королях и русских царях. Посреди персонажей книжки — колдуны и предсказатели, ворожеи и гадальщицы, суеверы и ясновидящие. Но Елена Владимировна Лаврентьева нами не рассматриваются примеры расчудесного исцеления и ясновидения, приписываемые животному магнетизму, также чудеса, связанные с явлениями святых, Божьей Мамы и других религиозных образов. В специальной литературе эти случаи освещены достаточно обширно.

Вроде бы далековато ни Елена Владимировна Лаврентьева уходила цивилизация, мифологические представления продолжают жить в людском сознании. Е. Водовозова вспоминает: «Мы, шестидесятники, усердно высмеивали, обличали и преследовали всех, кто говорил о собственных снах, придавая им значение, веровал Елена Владимировна Лаврентьева в предчувствие, гадание по картам и гадальщиков, предсказывавших будущее. Чтоб выделить свое свободомыслие, мы демонстративно зажигали три свечки там, где можно было обойтись и 2-мя, здоровались нарочно на пороге, подавали за обедом соль друг дружке Елена Владимировна Лаврентьева. Но это презрение к суевериям у многих в большинстве случаев проявлялось в несоблюдении мелочных воспримет, но не обхватывало нас глубоко, а было, так сказать, чисто наружным отрицанием; внутренне же мы были Елена Владимировна Лаврентьева насквозь пропитаны суеверными ужасами. Когда какое-нибудь предвестие грозило несчастьем, мы трепетали от ожидания и радовались, когда другая примета пророчила не плохое. Только несколько следующих поколений равномерно освобождалось от суеверного мусора, веками скоплявшегося Елена Владимировна Лаврентьева в наших головах и сердцах, но совсем ли очищена от него интеллигенция и в текущее время — это еще вопрос»{52}.

Любознательная запись содержится в дневнике С. А. Толстой (15 июня 1891): «Вечером Елена Владимировна Лаврентьева были дискуссии о мертвых, об умирании; о предчувствиях, снах, вообщем, действующих на воображение»{53}.

«Миф и суеверия не исчезают сходу, они трансформируются, перевоплощаются, маскируются под современную моду…»{54}. «Светские» приметы как раз представляют собой пример того, как Елена Владимировна Лаврентьева «осовремениваются» мифологические представления. Знакомство с ними дополнит наши представления о культуре ежедневной жизни пушкинской поры, поможет нам поглубже просочиться в психическую атмосферу той эры.

Да простит меня Поликарп Пузино, если в Елена Владимировна Лаврентьева заключение я воспользуюсь словами, взятыми из вступления к его книжке, несколько изменив текст: «Обращая наблюдательный взгляд на домашний быт провинциальный и видя вседневные опыты предрассудков и заблуждений простолюдинов (и дворян. — Е Елена Владимировна Лаврентьева. Л.) наших, всему верящих, всего боящихся и на каждом шагу обманываемых…», я попробовала «…собрать разнородные их приметы и поверья, так сказать: изобразить нравственную картину их самих».


embargo-do-10-30-po-moskovskomu-vremeni-07-30-po-grinvichu-10-dekabrya-2008-novij-doklad-proon-prizivaet-k-zashite-prava-na-trud-i-bolshej-socialnoj-integracii-lyudej-zhivushih-s-vich-i-zatronutih-vich-infekciej.html
emblemi-i-simvoli-dlya-liceya-referat.html
emboliya-okoloplodnimi-vodami-prichini-klinika.html